b_250_0_16777215_00_images_EIgczDHXYAIeEny.jpgВ 1989 году, в самый разгар Нового Смутного времени, только 25% населения, по опросам Левады-Центра, придерживались мнения, что «нашему народу нужна постоянная сильная рука», еще 16% полагали, что «сильная рука» нужна, но эпизодически, ситуационно. Зато у 44% голова уже кружилась от подступающего приступа свободы и демократии, он считали, что «Ни в коем случае нельзя допускать, чтобы вся власть была отдана в руки одного человека».

В чужом пиру похмелье наступило довольно скоро, уже в 1996 году сторонников «сильной руки» на регулярной или нерегулярной основе стало приблизительно 70%, а условные «либералы» усохли до 20%. С того времени это соотношение стало устойчивым – пятую часть россиян составляют как бы либералы-демократы (не путать с жириновцами!), десятая часть – колеблющееся болото, а глубинный народ остается верным сторонником «сильной руки», говоря в научной терминологии – авторитарной власти.

Смутные времена в истории России возникают с завидной регулярностью, приблизительно раз в сто лет. Начиная с Петра Первого, во власти время от времени оказываются реформаторы, которые непременно хотят переделать российское авторитарное государство на европейское, договорное, и при этом из русского человека сделать заядлого европеоида, если не по духу, то хотя бы по манерам и костюму. Но качнувшись от глубинных основ в сторону демократии (и почему-то сопутствующего бардака и хаоса), цивилизационный маятник с неумолимой закономерностью вновь формировал модель власти, основанную на персональной ответственности руководителей. Полномочия на управление при этом нередко были абсолютными, но и ответственность тоже была абсолютной: за ошибки властитель отвечал собственной головой, причем иногда в прямом, а вовсе не переносном смысле.

И демократические по форме выборы здесь никакого значения не имели. Для характера власти ведь не в том суть, добровольно ли избиратель идет на участки для голосования, и на альтернативной ли основе выборы, и даже – честно ли идет подсчет голосов. Все это может для природы власти не иметь ни малейшего значения. Главное ведь – зачем идет на участок избиратель.

В Америке избиратель доверяет Трампу выполнить обещанную программу, используя рычаги власти. В России избиратель доверяет Путину право быть властью, и для избирателя важно не столько то, что он при этом обещает сделать, сколько то, каким человеком он обещает остаться.

Когда Путин давно еще пообещал террористов «мочить в сортире», средний россиянин облегченно вздохнул. Будет ли он «мочить», или изобретет другой способ – это дело десятое, главное – пришел во власть сильный мужик, и укорот он даст не только террористам, но и любым врагам государства, как внешним, так и внутренним. Так думало и думает большинство, и по этой мерке оно всегда оценивало деятельность главы государства.

Забавно, но можно предположить, что из-за пенсионной реформы рейтинг президента упал вовсе не потому, что какая-то многочисленная категория населения почувствовала себя обделенной. Не так уж велик и ущерб, если разобраться. Просто в ходе этой реформы президент повел себя не как «сильная рука» - долго отмалчивался, а когда все-таки поддержал реформу, то поддержка эта выглядела вынужденной, точно президента кто-то все-таки заставил поддержать непопулярную меру.

«Сильная рука» не имеет права себя так вести. А если ведет – значит не сильная, и доверие к власти сразу падает, а с ней снижается и легитимность этой власти.

Можно сколько угодно спорить о том, какая система управления более эффективна - та, где правитель отвечает за промахи должностью, или та, где он рискует за ошибки головой.

Но беда в том, что кто-бы не пришел на смену Путину, но даже будучи выбран во власть, он еще должен доказать, что он – «сильная рука», он еще должен ею стать. Вероятно, поэтому нынешний президент так аккуратно и перераспределяет полномочия, чтобы на переходный период поддержать преемника той силой, которой обладает сейчас сам.

И еще будет обладать долго.