b_359_600_16777215_00_images_sampledata_konstantin-vasiliev.jpgВ семидесятые годы Новосибирский пединститут находился «под оперативным наблюдением КГБ» - как об этом мне довелось узнать случайно несколько позже, когда я уже выпустился. Это был единственный в Новосибирске вуз, который устроил многочисленную акцию протеста, с шествием от корпуса в центре города по центральной магистрали – Красному проспекту до окраинного кладбища. Протест был против условий проживания в студенческом общежитии, приведшим к убийству двух студентов.

Акция организовалась стихийно  зимой 1974 года, но институт и до этого был известен своими диссидентскими настроениями, в основном, благодаря филологическому факультету. Дело в том, что это был почти единственный на всю Западную Сибирь факультет (еще один был в Томском университете), где изучали литературу, поэтому сюда приходили студенты, которые хотели изучать филологию, хотя и не планировали работать педагогами в школе. Некоторые из них становились потом поэтами, писателями журналистами…

Я поступил на филфак в 1973 году, когда деканом был Александр Игнатьевич Горский, - его студенты любили, как умного и творчески интересного преподавателя. Творческое начало на филфаке ценилось превыше всего.

По слухам, именно Горскому принадлежала идея организовать на факультете неформальный литературный клуб «На лестнице» - для своих факультетских молодых писателей и поэтов, а также их преданных поклонников. Заседания клуб проводил на всегда закрытой внутренней лестнице факультетского корпуса, ступеньки которой вели с первого на третий этаж. На лестнице постелили красную ковровую дорожку, прямо на них сидели члены клуба, а все выступающие поднимались наверх, на лестничную площадку на третьем этаже, которая служила и трибуной, и сценой.

Сам Горский вместе с завкафедрой советской литературы присутствовал на открытии клуба, которое было посвящено ни больше, ни меньше, как прослушиванию рок-оперы «Иисус Христос Суперзвезда». Пластинки с записью рок-оперы в СССР, конечно, не выпускались, но их можно было без труда приобрести на знаменитой новосибирской «барахолке» - вещевом рынке, где также приобреталось джинсы, стильные импортные вещи и многое другое.

«Музыка бунта», как тогда называли рок, была не то, чтобы под запретом, но очень сильно не поощрялась, как «тлетворное влияние Запада», и вероятно поэтому записи популярных западных рок-групп с утра до вечера крутились в каждой комнате студенческого общежития.

Несомненно, что разрешение на организацию такого клуба Горский получил в парткоме института. Там в обоснование он выложил железный аргумент – «пусть ребята выпускают пар лучше в таком клубе, чем они организуют его сами, но уже без нас».

Будучи сам шестидесятником, Горский хорошо понимал, что все наше «диссидентство» было пропитано всего лишь желанием выбраться из идеологических догм, естественным влечением к свободному творческому развитию. Чтобы не превратить диссидентские настроения в идеологическое противостояние режиму, нужно было всего лишь дать им свободу.

Было в аргументации Горского и большей части преподавателей некоторое лукавство. В парткоме истолковали все по-своему – мол, доморощенные диссиденты будут под присмотром и контролем… Но ни Горский, ни другие потенциальные «контролеры», запустив проект, больше на заседаниях клуба не появлялись. Так что идея о контроле была надуманной с самого начала.

Я в то время уже был известным факультетским поэтом диссидентского толка, поэтому на первое заседание, конечно, был приглашен. Рок-опера произвела очень сильное впечатление, настолько яркое, что вернувшись в общежитие, я сел и буквально за пять минут написал стихотворение, назвав его «Предсказанием».

 

…Еще будут с беспечностью жить

Обыватели всяких сословий,

Еще будут миряне блудить,

Пить вино, бить злых жен, сквернословить...

 

Но раздастся  ужаснейший крик

И собаки тоскливо завоют,

Самый древний и мудрый старик

Покачает седой головою.

 

Будут молнии в тучах сверкать,

Нарисуются Божии знаки,

Будут дети с испуга кричать,

В беспокойстве метаться собаки

 

«Жертву, жертву!» - поднимется зов,

В чьи-то головы ткнут чьи-то пальцы...

Только выйдут из смрадных углов

Люди с лицами вечных страдальцев.

 

Загорится во взгляде любовь,

Кто-то голову молча уронит,

И прольется пречистая кровь

Из гвоздями пробитых ладоней...

 

Весьма несовершенное по форме, это стихотворение тем не менее отражало бродившую в наших молодых умах своеобразно понимаемую идею христианства, как идею жертвы во имя любви к людям. В сущности, это была одна из «шестидесятнических» идей, близких к коммунистической идеологии, как ее прочитывали именно шестидесятники; новым мироощущением в этом отражении была мысль о том, что люди, толпа не понимают смысла этой жертвы, не ценят ее, и даже кричат «Распни его!!!»

Буквально на следующий день, в продолжение этой мысли я написал – тоже за один присест – еще одно короткое стихотворение, которое назвал «Христос в пустыне».

Вьется серебряный дым,

Светит луна в Назарете,

Кажется все голубым

В этом серебряном свете.

 

Тихо... Ручей лишь журчит,

Вольно и плавно он льется.

Путник угрюмо молчит,

Путник устало плетется.

 

Птиц и всех тварей земных

Сон безмятежен и светел,

В чистых кроватках ночных

Спят им спасенные дети.

 

Вот и уходит он прочь

В царство теней и забвенья...

Благословенная  ночь!

Ночь Твоего всепрощенья!

 

Впечатления были настолько долгими и яркими, что мне хотелось написать целый цикл, и назвать его «Евангельские мотивы», но идея так и осталась неосуществленной. Все-таки, в то время я еще не был для этого достаточно верующим человеком, евангельские образы для меня существовали чисто эстетически, а не как символы Веры.

Тем не менее, этот цикл из двух стихотворений был напечатан в огромной – на весь коридор – факультетской стенгазете, органе издания клуба «На лестнице». Поскольку там были и другие еретические для идеологов КПСС вещи, стенгазета провисела всего дня три и вызвала грандиозный скандал. Конечно, случись такое в тридцатые годы, валить бы нам следующие лет пятнадцать лес на Колыме. Но это были семидесятые годы, поэтому никаких репрессий не последовало. Клуб «На лестнице» тихо прикрыли.

Мы и не особенно протестовали – Горский оказался прав. Выразив себя, прочитав друг другу стихи в атмосфере свободного обсуждения, опубликовав их в стенгазете, мы вдруг выяснили, что обсуждать больше нечего. Так что клуб закрылся сам, никакого административного решения даже не потребовалось.

А Горского мы вскоре хоронили всем факультетом стылым морозным днем. Я и еще пятеро студентов долбили в промерзлой земле ему могилу, а потом, когда в нее опускали гроб, многие студенты плакали.

Сейчас я думаю – если бы таких, как Горский было побольше, и проживи они подольше – может быть, и не развалился бы Союз. Но увы, во власти были другие, и эпоха восьмидесятых, когда для элиты сама по себе власть, приносящая блага, оказалась важнее идеологии, принесла застой, деградацию и развал.

Мысль простая – ни власть, ни государство неспособны существовать в отсутствие живой и развивающейся идеологии. Омертвляется идеология – все идет прахом.

Владимир Вольвач

САРКАЗМЫ

ХОЧУ МОРАЛЬНЫЙ КОДЕКС!

«Любовь к Родине, добросовестный труд на благо общества, высокое сознание общественного долга, гуманные отношения и взаимное уважение между людьми, честность и правдивость, нравственная чистота, простота и скромность в общественной и личной жизни, взаимное уважение в семье, забота о воспитании детей, непримиримость к несправедливости, нетерпимость к национальной и расовой неприязни...»

Господа, кто против?

Между тем, это цитирование большей части «Морального кодекса строителя коммунизма».

Подробнее...